Я много лет никому не рассказывала об этом...

Общество

От редакции:
Нам в редакцию наш читатель (и наш друг) прислал большое-пребольшое письмо. Точнее, это не письмо, а исповедь... это боль, которую наш друг (точнее, наша подружка) много лет носит (носила) в себе. Есть вещи, которые сложно рассказать даже самым близким людям. Но можно об этом написать. Если для чего-то Abris и появился на свет, то ради таких историй.

Я родилась в Тбилиси в середине восьмидесятых, вместе с перестройкой. Место, время и обстоятельства моего рождения во многом предопределили мое будущее. Тбилиси – исторически многоязычный, многонациональный, многоконфессиональный город. Это полностью соответствует и описанию моей очень тбилисской семьи. Однако дома мы говорили по-русски и продолжаем до сих пор.

Типичный тбилисский дворик в центре города

Поначалу в моей жизни все было понятно и идиллически спокойно, но уже к четырем–пяти годам я почувствовала, что мир языков вокруг меня сложен и противоречив – ощущение, которое осталось со мной навсегда. Меня – младшенькую в большой семье – родители отдали в грузинский детский сад, а затем – в грузинскую школу. С раннего детства я привыкла менять язык в зависимости от окружения: дома – русский, на улице – грузинский.

Учеба в грузинской школе давалась мне трудно. Особенно тяжело было на уроках математики: к третьему классу я запиналась на больших числах двадцатеричной системы и постоянно переводила все в уме с грузинского на русский, с десятеричной и обратно. К пятому классу проблемы стали еще сложнее: никто из домашних не мог помочь мне разобраться в тонкостях средневековой литературы. Я не понимала, что происходит в «Витязе в тигровой шкуре» (и там, к слову, не тигр, а снежный барс).

Однажды бабушка с дедушкой – абсолютно тбилисские русскоговорящие люди – воспользовались командировкой родителей и перевели меня в русскую школу. Там поначалу тоже было непросто: я не имела представления о падежах, путалась в склонениях, была жертвой жесткого буллинга, но быстро освоила язык и закончила одиннадцать классов с золотой медалью.

К окончанию школы я свободно владела еще несколькими языками – за исключением грузинского, который в русской школе преподавали недостаточно глубоко, чтобы написать сочинение на свободную тему. Из-за этого я провалила госэкзамены в ТГУ и поступила в частный вуз с обучением на русском языке.

Были и другие трудности. Когда по городу начали курсировать маршрутки, я ужасно стеснялась говорить с сильным акцентом по-грузински: «Остановите, пожалуйста» – и выскакивала из транспорта там, где останавливались другие пассажиры, а оставшееся расстояние шла пешком. По-русски я тоже боялась говорить: на меня оглядывались с нескрываемым любопытством, что вызывало тревогу. Особенно после эпизода раннего тинейджерства, когда за использование русского языка в парке, на скамейке, нас с одноклассницей среди бела дня сначала избили, а потом топили в фонтане националистически настроенные ребята. Я много лет никому не рассказывала об этом и скрыла инцидент даже от родителей.

Все, кто был похож на меня – русскоязычностью и не только, – постепенно уезжали. Из нескольких десятков одноклассников в Грузии осталось только три–четыре человека, все остальные переехали в другие страны, причем вместе с родителями.

Я мечтала учиться и жить в Европе, но у моих родителей не было ни денег, ни знакомств. Мне совершенно не хотелось глубже изучать грузинский – зачем мне язык, на котором говорит всего пять миллионов человек? Я даже принципиально не слушала грузинскую поп-музыку (спойлер: потом это изменилось, хоть и ненадолго).

Почти сразу после поступления в институт я начала работать. Первое время было тяжело: делопроизводство велось исключительно по-грузински. Параллельно русский язык постепенно уходил из повседневного обихода. Я начала преподавать английский и немецкий, а грузинский подтягивала самостоятельно, составляя тексты вопросов и предполагаемых ответов для звонков в инстанции или интервью. Интервьюеры смотрели на мое резюме и говорили: «А, окончила русскую школу? Ну… это никому не понадобится».

Быстрые исторические перемены начала двухтысячных, особенно середины нулевых – приход к власти Саакашвили и его команды, головокружительные реформы, экономический рост, белая бухгалтерия, понятные налоги и снижение коррупции в повседневной жизни – открывали практически безграничные возможности. Я вдохновленно и усиленно работала и перестала стремиться куда-то уезжать, решив, что худшее позади.

Если уж я пережила перебои с электроснабжением, отсутствие воды и отопления, а порой и еды, и смогла преодолеть безработицу, находя виды деятельности, не требующие ежедневного общения или использования государственного языка, то дальше мне уже ничего не было страшно. Особенно с безвизовым режимом с Евросоюзом.

Я приняла внутреннее решение: Грузия – моя, а я – ее, здесь мое место. И если совершать небольшие поездки и «проветриваться» из региона три–четыре раза в году, жить здесь вполне удобно и выгодно. Особенно с правильной грузинской фамилией и всем арсеналом языков. Тогда я задумалась о том, чтобы пустить корни: вложилась в недвижимость, взяла кредиты – дальше все как у всех.

При этом закадычных друзей у меня было немного: нас, русскоговорящих в Тбилиси, да и в Грузии вообще, почти не осталось. Работала я сама на себя; коллег, корпоративов, клубов по интересам из-за выпадения из грузиноязычного общества практически не было. Общалась в основном с приезжими. Их было много, они приезжали в Грузию в поисках новых демократических возможностей отовсюду. Постепенно я освоилась, нашла приятелей в экспатских кругах, а затем и в молодежной грузиноязычной среде и, в некотором роде, лингвистически и культурно успокоилась.

Надо отметить, что у меня достаточно специфическая и необычная для Южного Кавказа внешность: вряд ли вы представляете, что Софи Арабули – длинноногая голубоглазая блондинка. Однако это так. Всю жизнь мне приходится отбиваться от вопросов вроде «А что, бабушка была русская?» или «Кто в семье сходил налево?» В 2008 году, после августовских событий, на меня некоторое время начали снова оглядываться: у нас все просто и наивно, «встречают по одежке» – судят по внешности, а не по паспорту. Но к тому моменту косые взгляды я уже бодро научилась парировать по-грузински, и даже пошла в грузинскую автошколу и получила права, сдав экзамены на грузинском языке (хотя можно было выбирать из многих, включая русский). Этим я очень гордилась и горжусь.

В десятых годах нового столетия власть в Грузии вновь поменялась. Тогда я смогла по полной использовать свой удивительный для всех литературный русский, который пассивно «ждал момента» все эти годы. Проекты, переводы, бизнес-переговоры, командировки в Россию, экспоненциальный рост доходов – потому что таких, как я, осталось очень мало. Внезапно я всем оказалась нужна и важна.

Тогда мне еще не приходилось извиняться за то, что я периодически езжу в путинскую Россию, хотя многих это удивляло и возмущало. Но мне было совершенно непонятно, почему, если современное руководство России решило устроить ползучую оккупацию Грузии (так в тексте, и этот пассаж отражает точку зрения «среднестатистического» гражданина Грузии на признание Россией независимости Абхазии и Южной Осетии – прим. ред. КГК), мне при этом нельзя хотеть увидеть Покрова на Нерли, бесконечно любоваться собраниями Эрмитажа, восхищаться музыкой Чайковского, читать статьи в Википедии на русском языке и слушать интересные подкасты на нем же. Так же непонятно было, почему некоторые родственники и одноклассники, уехавшие в Нидерланды или США, продолжали слушать в новогоднюю ночь бой курантов и обращение президента РФ.

В 2014 году я была в командировке в Москве и Санкт-Петербурге – городах, где учились мои родители, где дружили со знаменитыми российскими учеными и хранителями музеев мои прабабушки и прадедушки, обычные интеллигентные тбилисские люди, свободно владевшие грузинским, армянским, персидским, турецким, русским, французским и подчас знавшие латынь и греческий. В том же году из России по понятным причинам уехали многие мои друзья. Да, у меня были и до сих пор есть друзья в России. Но об этом – в другой раз.

Так все продолжалось вплоть до пандемии. Дальнейшее всем известно. А потом… наутро была война. В тот тревожный и печальный день я звонила друзьям в Киев и просила их приехать в Грузию. Я говорила с женой дяди, когда она пряталась от бомбежки в ванной. У моих друзей сгорел недавно отремонтированный дом в Ирпене. В тот же день мой автомеханик в Тбилиси плакал, потому что у него в Украине были жена и дети.

А уже на следующий день психопатическая соседка, не имея никаких вводных данных, кроме моего внешнего вида, не давала мне парковаться перед зданием, чуть не устроила аварию и орала на плохом английском, что я «русская оккупантка». Я ответила ей очень вежливо по-грузински – она ошеломленно извинилась. Было и такое, что соседки-украинки, слышавшие, что я говорю по-русски с членами семьи, пожаловались на меня в полицию, утверждая, что я била ногами их собаку, и истерически сообщали офицерам, что я «москалька», требуя выселения и, вероятно, полагая, что я снимаю квартиру, хотя она находилась в моей собственности. Прибывшие офицеры были очень удивлены, когда я открыла им дверь с грузинским паспортом наперевес и с уверенным, спокойным, юридически подкованным грузинским словарным запасом.

Тбилиси очень скоро оделся в жовто-блакитные флаги, постеры и граффити. Мои ленты в соцсетях пестрели выражениями вроде «русофилы», «продажные» и, конечно, вскоре – прямыми посылами по случаю и без по маршруту российского военного корабля.

Я закрыла все свои соцсети, которые вела на родном – русском – языке, наглухо. Вжала голову и шею в грудную клетку, подумала: «И вот оно снова!» – и при обращении ко мне в общественных местах по-русски стала отвечать по-грузински: «Извините, я не знаю этого языка».

В Грузию повалили граждане России. Помните это время? Двадцать второй год. Мы все еще болеем третьими–четвертыми ковидами по счету, у многих проблемы с фокусировкой и смыслом жизни, мировая экономика скрипит по всем швам, долгосрочное планирование отменено как принцип, и тут… Сначала «мартовские», потом «сентябрята» и так далее. Те, кто пытался избежать мобилизации, их жены и дети, подруги и просто несогласные. На сухопутной границе России и Грузии тогда случилась настоящая гуманитарная катастрофа.

Друзья советовались со мной по поводу будущего своих молодых, иногда совсем юных, детей. Я встречала их в Грузии и Армении – растерянных, ничего не понимающих – и думала только об одном: «Они никогда не жили в не путинской России». Эти дети очень боялись, что их будут останавливать на улицах и требовать документы. Я успокаивала их и говорила: «Это Грузия, тут так не делают, здесь спокойно и безопасно». Сейчас я уже не смогла бы так вдохновенно врать.

Тем временем грузинские банки перестали открывать счета гражданам России. Однажды мою платиновую грузинскую карту не хотели принимать просто потому, что я выглядела «как русская». В ресторанах на чеках вместо строчки «сервисный сбор» стало модно печатать: «20% of my country is occupied by Russia».

Владельцы машин с российскими номерами клеили на них стикеры с украинским флагом. Цены на аренду и покупку недвижимости взлетели и ушли в стратосферу. Грузинским студентам стало невозможно снимать квартиры в городах, где находятся их вузы. Квартиры продавались и сдавались как горячие пирожки.

Однажды в лифте моего дома в Тбилиси появилось объявление: «Говорить по-русски строго запрещено! Не используйте с нами этот собачий оккупантский язык!» Один из соседей разорвал его в клочья, сказав, что его супруга – украинка, их общий ребенок общается по-русски, и никто не может им это запретить. По состоянию на 2025 год в моем здании осталось всего три квартиры, которые не были перепроданы или пересданы русскоговорящим владельцам.

Мои маленькие племянники поначалу громко спрашивали по-русски, почему тетя такая строгая и заставляет их говорить вне дома по-английски и почему она шикает, если они говорят по-русски. Старшие переглядывались, и каждый вспоминал свои собственные этнолингвистические травмы.

Поначалу было очень странно слышать повсюду русскую речь. Но вскоре я обнаружила себя в полностью обновленной реальности. Грузия стала страной изолированных сообществ: языковых, социальных, мигрантских.

Очень быстро подтянулись новые, прежде невиданные сервисы: лекции на русском, концерты русскоговорящих групп, ультрасовременные коворкинги, кафе с «правильными» завтраками и сырниками, лавандовым рафом и тыквенным латте, площадки для общения на любые темы, книжные клубы, курсы грузинского для русскоговорящих, юридические фирмы с русскоязычными консультантами, медцентры, детские сады, новоприбывшие гиды, массажисты, реклама в соцсетях по-русски и бесконечные инфоцыгане.

Было непривычно, что можно просто прийти куда-то – и там все будет по-русски. И тогда я окончательно поняла, что я – русскоговорящая грузинка, а не «русская» и не «русофилка», в чем меня все чаще пытались обвинить или застыдить мои грузиноязычные знакомые и окружающая действительность.

Общего у меня с этими людьми, в массе своей, оказалось не так уж много. Разве что узнавание «Ну, погоди!», цитаты из «Покровских ворот», тексты Земфиры и прочие элементы общего постсоветского культурного кода.

Мне удалось преодолеть барьер неприятия новых «понаехавших», скрытую злость по поводу их более устойчивых финансовых возможностей в моей сложной реальности и подружиться с некоторыми. В том числе с мужчиной в дутой куртке, ярко-желтой нелепой шапке и с рюкзаком, который вприпрыжку мчался навстречу мне, пока я думала: «Господи, только не он». Потому что мы в Грузии не привыкли к таким ярким цветам и спортивной одежде в городской среде – нам это кажется странным и даже невежливым.

В Грузии за последние несколько лет, особенно с осени 2024 года, резко обострилась политическая ситуация. Власти пугают народ возможностью войны, открыто ссорятся с Евросоюзом и США, все больше тяготеют к России, одновременно закрываясь в собственной раковине и принимая жесткие и нелепые законы. Страна-реформатор начала нулевых с демократическими выборами, свободой слова и безопасностью для гражданского активизма канула в лету.

У нас снова есть политические заключенные, бесконечные протесты, уже год говорят о терроре и нашем превращении в «пропутинскую республику на подтанцовках». Вероятно, не сегодня–завтра мы лишимся безвиза с ЕС. Многие русскоговорящие снова двинулись в путь, подальше, кто куда. Но некоторые из них даже вернулись обратно.

А такие, как я, – русскоговорящие грузины (нас мало, но мы все еще существуем), – мы остаемся там же. И хотелось бы, чтобы наш голос был услышан. Правда, нынешняя ситуация с русским языком и политической поляризацией такова, что приходится писать под псевдонимом.